Start   Гренки    Манник   Заказать рекламу  

Нужна помощь знатоков поэзии!

рецепт новогодних пряников фото

 !  Мандельштам Осип. Стихотворения

Ищу стихотворения Осипа Мандельштама:

Стансы

Стихи о неизвестном солдате

Нашедший подкову

Грифельная ода

«Вехи дальнего обоза»

Батюшков

«В Петербурге мы сойдёмся снова»

Декабрист

«В разноголосице девического хора»

«Возьми на радость из моих ладоней»

Домби и сын

«Айя-София»

«Адмиралтейство»

...
NN

Стансы

Необходимо сердцу биться: Входить в поля, врастать в леса. Вот «Правды» первая страница, Вот с приговором полоса. Дорога к Сталину - не сказка, Но только - жизнь без укоризн: Футбол - для молодого баска, Мадрида пламенная жизнь. Москва повтОрится в Париже, Дозреют новые плоды, Но я скажу о том, что ближе, Нужнее хлеба и воды, - О том, как вырвалось однажды: - Я не отдам его! - и с ним, С тобой, дитя высокой жажды, И мы его обороним: Непобедимого, прямого, С могучим смехом в грозный час, Находкой выхода прямого Ошеломляющего нас. И ты прорвёшься, может статься, Сквозь чащу прозвищ и имён И будешь сталинкою зваться У самых будущих времён... Но это ощущенье сдвига, Происходящего в веках, И эта сталинская книга В горячих солнечных руках - Да, мне понятно превосходство И сила женщины - её Сознанье, нежность и сиротство К событьям рвутся - в бытиё. Она и шутит величаво, И говорит, прощая боль, И голубая нитка славы В её волос пробралась смоль. И материнская забота Её понятна мне - о том, Чтоб ладилась моя работа И крепла - на борьбу с врагом.

4 - 5 июля 1937, Савёлово

Стихи о неизвестном солдате

Этот воздух пусть будет свидетелем, Дальнобойное сердце его, И в землянках всеядный и деятельный Океан без окна - вещество... До чего эти звёзды изветливы! Всё им нужно глядеть - для чего? В осужденье судьи и свидетеля, В океан без окна, вещество. Помнит дождь, неприветливый сеятель, - Безымянная манна его, - Как лесистые крестики метили Океан или клин боевой. Будут люди холодные, хилые Убивать, холодать, голодать И в своей знаменитой могиле Неизвестный положен солдат. Научи меня, ласточка хилая, Разучившаяся летать, Как мне с этой воздушной могилой Без руля и крыла совладать. И за Лермонтова Михаила Я отдам тебе строгий отчёт, Как сутулого учит могила И воздушная яма влечёт. Шевелящимися виноградинами Угрожают нам эти миры И висят городами украденными, Золотыми обмолвками, ябедами, Ядовитого холода ягодами - Растяжимых созвездий шатры, Золотые созвездий жиры... Сквозь эфир десятично-означенный Свет размолотых в луч скоростей Начинает число, опрозрачненный Светлой болью и молью нулей. И за полем полей поле новое Треугольным летит журавлём, Весть летит светопыльной обновою, И от битвы вчерашней светло. Весть летит светопыльной обновою: - Я не Лейпциг, я не Ватерлоо, Я не Битва Народов, я новое, От меня будет свету светло. Аравийское месиво, крошево, Свет размолотых в луч скоростей, И своими косыми подошвами Луч стоит на сетчатке моей. Миллионы убитых задёшево Протоптали тропу в пустоте, - Доброй ночи! всего им хорошего От лица земляных крепостей! Неподкупное небо окопное - Небо крупных оптовых смертей, - За тобой, от тебя, целокупное, Я губами несусь в темноте - За воронки, за насыпи, осыпи, По которым он медлил и мглил: Развороченных - пасмурный, оспенный И приниженный - гений могил. Хорошо умирает пехота, И поёт хорошо хор ночной Над улыбкой приплюснутой Швейка, И над птичьим копьём Дон-Кихота, И над рыцарской птичьей плюсной. И дружИт с человеком калека - Им обоим найдётся работа, И стучит по околицам века Костылей деревянных семейка, - Эй, товарищество, шар земной! Для того ль должен череп развиться Во весь лоб - от виска до виска, - Чтоб в его дорогие глазницы Не могли не вливаться войска? Развивается череп от жизни Во весь лоб - от виска до виска, - Чистотой своих швов он дразнит себя, Понимающим куполом яснится, Мыслью пенится, сам себе снится, - Чаша чаш и отчизна отчизне, Звёздным рубчиком шитый чепец, Чепчик счастья - Шекспира отец... Ясность ясеневая, зоркость яворовая Чуть-чуть красная мчится в свой дом, Словно обмороками затоваривая Оба неба с их тусклым огнём. Нам союзно лишь то, что избыточно, Впереди не провал, а промер, И бороться за воздух прожиточный - Эта слава другим не в пример. И сознанье своё затоваривая Полуобморочным бытиём, Я ль без выбора пью это варево, Свою голову ем под огнём? Для того ль заготовлена тара Обаянья в пространстве пустом, Чтобы белые звёзды обратно Чуть-чуть красные мчались в свой дом? Слышишь, мачеха звёздного табора, Ночь, что будет сейчас и потом? Наливаются кровью аорты, И звучит по рядам шепотком: - Я рождён в девяносто четвёртом, Я рождён в девяносто втором... - И в кулак зажимая истёртый Год рожденья - с гурьбой и гуртом Я шепчу обескровленным ртом: - Я рождён в ночь с второго на третье Января в девяносто одном Ненадёжном году - и столетья Окружают меня огнём.

1 - 15 марта 1937

Нашедший подкову
(Пиндарический отрывок)

Глядим на лес и говорим: - Вот лес корабельный, мачтовый, Розовые сосны, До самой верхушки свободные от мохнатой ноши, Им бы поскрипывать в бурю, Одинокими пиниями, В разъярённом безлесном воздухе; Под солёною пятою ветра устоит отвес, пригнанный к пляшущей палубе, И мореплаватель, В необузданной жажде пространства, Влача через влажные рытвины хрупкий прибор геометра, Сличит с притяженьем земного лона Шероховатую поверхность морей. А вдыхая запах Смолистых слёз, проступивших сквозь обшивку корабля, Любуясь на доски Заклёпанные, слаженные в переборки Не вифлеемским мирным плотником, а другим - Отцом путешествий, другом морехода, - Говорим: - И они стояли на земле, Неудобной, как хребет осла, Забывая верхушками о корнях На знаменитом горном кряже, И шумели под пресным ливнем, Безуспешно предлагая небу выменять на щепотку соли Свой благородный груз. С чего начать? Всё трещит и качается. Воздух дрожит от сравнений. Ни одно слово не лучше другого, Земля гудит метафорой, И лёгкие двуколки, В броской упряжи густых от натуги птичьих стай, Разрываются на части, Соперничая с храпящими любимцами ристалищ. Трижды блажен, кто введёт в песнь имя; Украшенная названьем песнь Дольше живёт среди других - Она отмечена среди подруг повязкой на лбу, Исцеляющий от беспамятства, слишком сильного одуряющего запаха - Будь то близость мужчины, Или запах шерсти сильного зверя, Или просто дух чебра, растёртого между ладоней. Воздух бывает тёмным, как вода, и всё живое в нём плавает, как рыба, Плавниками расталкивая сферу, Плотную, упругую, чуть нагретую, - Хрусталь, в котором движутся колёса и шарахаются лошади, Влажный чернозём Нееры, каждую ночь распаханный заново Вилами, трезубцами, мотыгами, плугами. Воздух замешён так же густо, как земля, - Из него нельзя выйти, в него трудно войти. Шорох пробегает по деревьям зелёной лаптой: Дети играют в бабки позвонками умерших животных. Хрупкое исчисление нашей эры подходит к концу. Спасибо за то, что было: Я сам ошибся, я сбился, запутался в счёте. Эра звенела, как шар золотой, Полая, литая, никем не поддерживаемая, На всякое прикосновение отвечала «да» и «нет». Так ребёнок отвечает: «Я дам тебе яблоко» или «Я не дам тебе яблока». И лицо его точный слепок с голоса, который произносит эти слова. Звук ещё звенит, хотя причина звука исчезла. Конь лежит в пыли и храпит в мыле, Но крутой поворот его шеи Ещё сохраняет воспоминание о беге с разбросанными ногами, - Когда их было не четыре, А по числу камней дороги, Обновляемых в четыре смены, По числу отталкиваний от земли пышущего жаром иноходца. Так Нашедший подкову Сдувает с неё пыль И растирает её шерстью, пока она не заблестит, Тогда Он вешает её на пороге, Чтобы она отдохнула, И больше уж ей не придётся высекать искры из кремня. Человеческие губы, которым больше нечего сказать, Сохраняют форму последнего сказанного слова, И в руке остаётся ощущенье тяжести, Хотя кувшин наполовину расплескался, пока его несли домой. То, что я сейчас говорю, говорю не я, А вырыто из земли, подобно зёрнам окаменелой пшеницы. Одни на монетах изображают льва, Другие - голову. Разнообразные медные, золотые и бронзовые лепёшки С одинаковой почестью лежат в земле; Век, пробуя их перегрызть, оттиснул на них свои зубы. Время срезает меня, как монету, И мне уж не хватает меня самого.

1923

Грифельная ода

Мы только с голоса поймём, Что там царапалось, боролось... Звезда с звездой - могучий стык, Кремнистый путь из старой песни, Кремня и воздуха язык, Кремень с водой, с подковой перстень. На мягком сланце облаков Молочный грифельный рисунок - Не ученичество миров, А бред овечьих полусонок. Мы стоя спим в густой ночи Под тёплой шапкою овечьей. Обратно в крепь родник журчит Цепочкой, пеночкой и речью. Здесь пишет страх, здесь пишет сдвиг Свинцовой палочкой молочной, Здесь созревает черновик Учеников воды проточной. Крутые козьи города, Кремней могучее слоенье; И всё-таки ещё гряда - Овечьи церкви и селенья! Им проповедует отвес, Вода их учит, точит время, И воздуха прозрачный лес Уже давно пресыщен всеми. Как мёртвый шершень возле сот, День пёстрый выметен с позором. И ночь-коршунница несёт Горящий мел и грифель кормит. С иконоборческой доски Стереть дневные впечатленья И, как птенца, стряхнуть с руки Уже прозрачные виденья! Плод нарывал. Зрел виноград. День бушевал, как день бушует. И в бабки нежная игра, И в полдень злых овчарок шубы. Как мусор с ледяных высот - Изнанка образов зелёных - Вода голодная течёт, Крутясь, играя, как зверёныш. И как паук ползёт по мне - Где каждый стык луной обрызган, На изумлённой крутизне Я слышу грифельные визги. Ломаю ночь, горящий мел, Для твёрдой записи мгновенной. Меняю шум на пенье стрел, Меняю строй на стрепет гневный. Кто я? Не каменщик прямой, Не кровельщик, не корабельщик, - Двурушник я, с двойной душой, Я ночи друг, я дня застрельщик. Блажен, кто называл кремень Учеником воды проточной. Блажен, кто завязал ремень Подошве гор на твёрдой почве. И я теперь учу дневник Царапин грифельного лета, Кремня и воздуха язык, С прослойкой тьмы, с прослойкой света; И я хочу вложить персты В кремнистый путь из старой песни, Как в язву, заключая в стык - Кремень с водой, с подковой перстень.

1923, 1937

Вехи дальнего обоза Сквозь стекло особняка. От тепла и от мороза Близкой кажется река. И какой там лес - еловый? Не еловый, а лиловый, И какая там берёза, Не скажу наверняка - Лишь чернил воздушных проза Неразборчива, легка.

26 декабря 1936, Воронеж

Батюшков

Словно гуляка с волшебною тростью, Батюшков нежный со мною живёт. По переулкам шагает в Замостье, Нюхает розу и Зафну поёт. Ни на минуту не веря в разлуку, Кажется, я поклонился ему: В светлой перчатке холодную руку Я с лихорадочной завистью жму. Он усмехнулся. Я молвил: спасибо. И не нашёл от смущения слов: - Ни у кого - этих звуков изгибы... - И никогда - этот говор валов... Наше мученье и наше богатство, Косноязычный, с собой он принёс - Шум стихотворства и колокол братства И гармонический проливень слёз. И отвечал мне оплакавший Тасса: - Я к величаньям ещё не привык; Только стихов виноградное мясо Мне освежило случайно язык... Что ж! Поднимай удивлённые брови Ты, горожанин и друг горожан, Вечные сны, как образчики крови, Переливай из стакана в стакан...

18 июня 1932, Москва

В Петербурге мы сойдёмся снова, Словно солнце мы похоронили в нём, И блаженное, бессмысленное слово В первый раз произнесём. В чёрном бархате советской ночи, В бархате всемирной пустоты, Всё поют блаженных жён родные очи, Всё цветут бессмертные цветы. Дикой кошкой горбится столица, На мосту патруль стоит, Только злой мотор во мгле промчится И кукушкой прокричит. Мне не надо пропуска ночного, Часовых я не боюсь: За блаженное, бессмысленное слово Я в ночи советской помолюсь. Слышу лёгкий театральный шорох И девическое «ах» - И бессмертных роз огромный ворох У Киприды на руках. У костра мы греемся от скуки, Может быть, века пройдут, И блаженных жён родные руки Лёгкий пепел соберут. Где-то грядки красные партера, Пышно взбиты шифоньерки лож, Заводная кукла офицера - Не для чёрных душ и низменных святош... Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи В чёрном бархате всемирной пустоты. Всё поют блаженных жён крутые плечи, А ночного солнца не заметишь ты.

25 ноября 1920

Декабрист

«Тому свидетельство языческий сенат, - Сии дела не умирают». Он раскурил чубук и запахнул халат, А рядом в шахматы играют. Честолюбивый сон он променял на сруб В глухом урочище Сибири, И вычурный чубук у ядовитых губ, Сказавших правду в скорбном мире. Шумели в первый раз германские дубы, Европа плакала в тенетах, Квадриги чёрные вставали на дыбы На триумфальных поворотах. Бывало, голубой в стаканах пунш горит, С широким шумом самовара Подруга рейнская тихонько говорит, Вольнолюбивая гитара. Ещё волнуются живые голоса О сладкой вольности гражданства, Но жертвы не хотят слепые небеса, Вернее труд и постоянство. Всё перепуталось, и некому сказать, Что, постепенно холодея, Всё перепуталось, и сладко повторять: Россия, Лета, Лорелея.

1917

В разноголосице девического хора Все церкви нежные поют на голос свой, И в дугах каменных Успенского собора Мне брови чудятся, высокие, дугой. И с укреплённого архангелами вала Я город озирал на чудной высоте. В стенах Акрополя печаль меня снедала По русском имени и русской красоте. Не диво ль дивное, что вертоград нам снится, Где голуби в горячей синеве, Что православные крюки поёт черница: Успенье нежное - Флоренция в Москве. И пятиглавые московские соборы С их итальянскою и русскою душой Напоминают мне явление Авроры, Но с русским именем и в шубке меховой.

Февраль 1916

[Обращено к О. Арбениной] Возьми на радость из моих ладоней Немного солнца и немного мёда, Как нам велели пчёлы Персефоны. Не отвязать неприкреплённой лодки, Не услыхать в меха обутой тени, Не превозмочь в дремучей жизни страха. Нам остаются только поцелуи, Мохнатые, как маленькие пчёлы, Что умирают, вылетев из улья. Они шуршат в прозрачных дебрях ночи, Их родина - дремучий лес Тайгета, Их пища - время, медуница, мята. Возьми ж на радость дикий мой подарок, Невзрачное сухое ожерелье Из мёртвых пчёл, мёд превративших в солнце.

?

Домби и сын

Когда, пронзительнее свиста, Я слышу английский язык - Я вижу Оливера Твиста Над кипами конторских книг. У Чарльза Диккенса спросите, Что было в Лондоне тогда: Контора Домби в старом Сити И Темзы жёлтая вода... Дожди и слёзы. Белокурый И нежный мальчик - Домби-сын; Весёлых клэрков каламбуры Не понимает он один. В конторе сломанные стулья, На шиллинги и пенсы счёт; Как пчёлы, вылетев из улья, Роятся цифры круглый год. А грязных адвокатов жало Работает в табачной мгле - И вот, как старая мочала, Банкрот болтается в петле. На стороне врагов законы: Ему ничем нельзя помочь! И клетчатые панталоны, Рыдая, обнимает дочь...

1913 (1914 ?)

«Айя-София»

Айя-София - здесь остановиться Судил Господь народам и царям! Ведь купол твой, по слову очевидца, Как на цепи, подвешен к небесам. И всем векам - пример Юстиниана, Когда похитить для чужих богов Позволила эфесская Диана Сто семь зелёных мраморных столбов. Но что же думал твой строитель щедрый, Когда, душой и помыслом высок, Расположил апсиды и экседры, Им указав на запад и восток? Прекрасен храм, купающийся в мире, И сорок окон - света торжество; На парусах, под куполом, четыре Архангела прекраснее всего. И мудрое сферическое зданье Народы и века переживёт, И серафимов гулкое рыданье Не покоробит тёмных позолот.

1912

Айя-София - храм св. Софии, построенный в Константинополе в 532 - 537 гг. в царствование византийского императора Юстиниана, повелевшего установить в нём колонны из храма Дианы (Артемиды) в Эфесе - одного из семи «чудес света» древности.
Апсиды - полукруглые выступы для алтарей и смежных помещений.
Экседры - полукруглые ниши.
Паруса - треугольные сферические своды, держащие купол (впервые применены в храме св. Софии).
И мудрое сферическое зданье // Народы и века переживёт. - После завоевания Константинополя турками в храме св. Софии устроена мечеть.

Адмиралтейство

В столице северной томится пыльный тополь, Запутался в листве прозрачный циферблат, И в тёмной зелени фрегат или акрополь Сияет издали, воде и небу брат. Ладья воздушная и мачта-недотрога, Служа линейкою преемникам Петра, Он учит: красота - не прихоть полубога, А хищный глазомер простого столяра. Нам четырёх стихий приязненно господство, Но создал пятую свободный человек. Не отрицает ли пространства превосходство Сей целомудренно построенный ковчег? Сердито лепятся капризные Медузы, Как плуги брошены, ржавеют якоря - И вот разорваны трёх измерений узы И открываются всемирные моря!

?

Биография и стихотворения О. Мандельштама (на другой странице)

Источник: http://er3ed.qrz.ru/er3ed-poems-help.htm


Так же по теме

Как сделать скраб дома
Картошка и бекон или сало
Салат из авокадо кедровых орешков и морепродуктов
Ваше имя:
Комментарий: